Шестая жена.

   Ефросинья Алёшкина никогда бы и не подумала, что волей судьбы окажется шестой женой Василия Ивановича Курдюкова – старожила села Дубки, затерявшегося в самой глуши вдоль одного из мелководий верхней реки Протвы. В свои восемьдесят лет был он крупного телосложения и крепко стоял на ногах в хромовых сапогах большого размера и неизменно в сильно заношенных брюках галифе. На голове его была почти не тронутая сединой густая шевелюра, наполовину закрывающая изъеденный морщинами лоб. А широкие тёмные брови и мощные усы, переходящие в длинную бороду, делали его похожим на сельского батюшку. Но в церковь он упорно ходить не желал, считая это напрасной тратой времени и денег. А ещё выделялся сохранившимися крупными зубами, но страдал близорукостью.

   Она была моложе его и потому не смущалась, когда он в хорошем настроении называл её молодухой. А она называла его Василём, потому как это нравилось ему.

   – Молодуха-а! – крикнул он ей приглушённым голосом со двора. – Быстрее-ей!

   – Иду-у-у, – не подымая головы, ответила Ефросинья.

   Стоя на коленях, она укладывала в большую плетёную корзину только что сорванные с грядки первые огурцы и заодно пересчитывала их. Она взяла в сухую ладонь последний огурец и тихо прошептала: «Семьдесят три…» Вздохнула, осторожно повернула голову к проходу, ведущему во двор, и только тогда нащупала в корзине один за другим три огурца и сунула их в карман чёрного фартука, привязанного специально наизнанку. Потом тяжело приподнялась и, положив левую руку за поясницу, выпрямилась.

   «Значит, семьдесят», – подытожила она. Уж как-то подозрительно выходит. Не поверит Василь, почему у неё ровное число получилось, да ещё и допытываться будет – не съела ли? Она внимательно посмотрела вперёд, снова вздохнула и, незаметно вытащив из-под фартука один огурец, аккуратно пристроила его на прежнее место.

   Двор у Курдюкова большой, с бетонными дорожками, от соседей по бокам отгорожен аккуратными постройками из камня. Дом тоже добротный: из красного кирпича, железом крытый. Жить да жить в таком доме. Только с чего они мерли, жёнушки его? – уже в который раз размышляла она. Первая – красавица Лукерья – в пруду утонула. Бабки поговаривали, что утопилась… Но в милиции всё равно посчитали, что несчастный случай. Оно для всех понятно – в молодости работал Василий Иванович в угрозыске конюхом и прицепился к ней, не давал прохода. А у Лукерьи и без него женихов полно было. Так он разогнал их всех до единого кулачищами пудовыми. Вот она с испуга и пошла за него поневоле.

   Дарья с Устиной от скотины загробились, коей полон двор был, а от чего ещё?! Так перевёл её Василий Иванович, как только совхоз развалился и не стало дешёвого корма. Остались в хозяйстве гуси да куры. И Дуняша с Маланьей долго не прожили. Слухи ходили разные. Кто говорил, от кормёжки плохой убрались бабёнки, а кто забирал ещё пуще – от тоски, которую умел нагонять хозяин.

   Но шли к нему старушки, как на мёд, с окрестных деревень. Что ни говори, а хозяйство богатое привлекало, да и пожить по-людски хотелось. И у каждой была надежда, что именно она придётся ко двору. Выбирал он женщин работящих и тихих, и чтобы не было поблизости родни. Такие не пожалуются кому попало, да и какой смысл жаловаться, если сами навязались. И здесь всё понятно, но в том-то и загадка для всех, что не ушла от него ни одна добровольно. Поначалу от размышлений таких Ефросинье становилось жутковато, но потом как будто свыклась, приспособилась…

   Во дворе, широко расставив ноги, как бы в ожидании, стоял Василь. Не доходя до него, она словно выдохнула:

   – Либо лишних собрала!

   – Чаго, чаго городишь, я уж сам знаю, ты мне не подсказуй, – ответил он со злобой. – Огурцы сочла?.. Сколько?.. – и уставился на неё.

   «Либо знает, либо подсмотрел, – испугалась Ефросинья. – Сейчас щупанёт по фартуку своей широченной лапищей, найдёт схоронку, и не будет жизни никакой… Уж не сознаться ли в том, что у неё там, в кармашке, спрятано?»

   – Ладно, – махнул рукой Василь, – вываливай, считать буду…

   «Пронесло», – незаметно вздохнула она, перевернула корзину и стала наблюдать, как он, опустившись на колени, молча шевелит губами. Потом сбился со счёта, недовольно посмотрел на Ефросинью, вытер рукавом капельки пота на лбу, вытряхнул огурцы из корзины и вновь принялся за нелёгкую для него работу.

   – Значица, так, – произнёс он, – поедешь на рынок сама. Продашь по четыре рубля за штуку. А уж дешевле городским не уступай. И смотри у меня, смотри, мать, не потрать какую копейку без спроса!

   На автобусной остановке у церкви кроме Ефросиньи стояли ещё две пожилые женщины. Первая – Агата, двоюродная племянница Василя, вторая – Нинуха, неродная дочь его покойного брата Дмитрия. Ефросинья задумалась: какими все же господь создал людей разными. Агатка – весёлая бабка: полдня в магазине толчется, а вторую половину у дома на скамейке посиживает. Муж её, как только дети выросли и разъехались, надолго запил и повесился. Чуть погодя хозяйство своё она размотала и неизвестно зачем в район ездить повадилась.

   Нинуха – женщина маленькая, высохшая, из-за складок у губ на вид угрюмая и страшненькая с рождения. Ещё помнят, как на второй год ­войны её девчонкой привезли из Ленинграда худющую и остриженную наголо. Чудом откормили, выходили, жалостью баловали, только не женился на ней никто, ни здоровый, ни калека. А вот уважать – уважают, советуются с ней по житейским вопросам.

   Агата глаза прищурила, заулыбалась:

   – Ты что же это, Ефросиньюшка, заходить не заходишь? Иль уж знаться с роднёю не желаешь?..

   Ее одёрнула Нинуха:

   – Молчи, Агатка, посовестись… Тебя бы с этим кобелем хоть на день в одной избе запереть… – Она подошла к Ефросинье и тихо спросила: – Что, Василь-то продукты сильно жмёт? – и, не дождавшись ответа, продолжала: – Ты приходи ко мне завтра: сегодня мужики старого козла зарежут, щей хороших поедим. А потом в тряпошный магазин вместе сходим – там уже три дня бельё разное дают.

   Ефросинья не ответила. Вроде бы пришло время высказать всё, что в душе накипело, да рядом Агата – какая ни есть, а близкая родня Василя. А вечером, если уйти с людьми поговорить, назад дороги не будет – Василь ворота запрёт и чёрного злого пса Чудилю во двор выпустит.

   Подъехал автобус. Ефросинья села на заднее сиденье – подальше от родственниц. По дороге в город, когда ей никто не мешал, в дремоте она всегда что-нибудь вспоминала. Вспоминала – всё больше хорошее, да и плохое было тоже. Вот она – молодая, спускается от покрытой соломой ветхой избы к речке и смотрит на исчезающий за горкой багровый солнечный шар. У воды подымает подол платья, осторожно ступая по песчаному дну, идёт через заливчик к заветному кусту куги и почти шёпотом говорит:

   Куга, куга –
   Зеленей луга.
   Ты стара, ты мудра,
   Ты не спишь до утра.

   Ты и днём не спишь,
   Из воды глядишь.
   Загадай мне, куга,
   Миленького друга…

   Молчит куга, как и всегда, молчит… А уж сумерки сгущаются, светят тускло из оконцев огоньки керосиновых ламп. Можно и окунуться… Вмиг слетела лёгкая одежка, но не спешит Фрося. Остановилась у воды, волосы с плеч подняла, косынкой притянула. Осмотрела себя – белёсую, ладонями по телу провела сверху вниз, вздохнула и легонько побежала чуть ниже на быстрину. Любит Фрося в быстрой воде поплескаться…

   Выскочила на берег, лицом в платье ткнулась слегка, а потом на мокрое тело натянула и волосы отпустила. Слышит вдруг сзади шуршание. Обернулась – шагах в пяти человек в военной форме на корточках сидит на неё смотрит.

   – Не бойсь, не бойсь, деваха, я такого добра насмотрелся на своём веку. – И голос-то какой-то уверенный с наглецой.

   Опомнилась Фрося и на него:

   – Уйди, дяденька, не то мамку кликну!

   А он встал, отошёл подальше и говорит:

   – Ты уж мамку-то зови, только на сено меня пустите отдохнуть – до дома мне топать и топать…

   …Автобус подпрыгнул на ухабине. Ефросинья больно ударилась лбом о ручку переднего сиденья. И ей вроде бы расхотелось вспоминать прошедшее. Но раз уж всё это было: можно ли забыть? Не ушёл из её дома демобилизованный сверхсрочник Гаврила Грушин: а она, до того не целованная, совсем очумела под его напором. И пошло, и поехало. И казалось, вот оно, счастье – свалилось негаданно.

   Он исчез позже, через год, оставив ей на прощанье высокий живот и забытый в спешке широкий солдатский ремень. Видно, не по вкусу пришёлся ему полуразвалившийся дом на отшибе деревни, без света и радио, одиноко торчащий куст куги на середине реки и вечная грязь да пыль…

   Когда за поворотом мелькнули первые дома райцентра, пассажиры засуетились. Нинуха сошла у церкви, Агата – у гастронома, а Ефросинья – у рыночка в центре небольшого рабочего посёлка. Она скоро продала огурцы, как наказывал ей Василь – поштучно. И свои два утаённых тоже продала. И уже через час довольная шла мимо больших домов и от временно возникшего ощущения свободы, вскружившего ей голову, слегка размахивала пустой корзиной.

   Вроде бы всё удачно обернулось: даже ко времени на дневной автобус поспела. Только вдруг неожиданно возникшее предчувствие чего-то нехорошего изменило настроение – не хочется ей возвращаться. Что там дома? Злой пёс Чудиля да хозяин его – Василь, с нетерпением ожидающий денег. Попросить бы тормознуть шофёра, сойти и повернуть обратно к далёкому родительскому дому. Так бы и шла пешком и день, и ночь, и босая шла бы, и голодная. Но опоздала Ефросинья – некуда ей идти.

   Три лета назад ждала она сына Витальку из армии. Услышала под утро стук знакомый в окно, выскочила дверь открывать в одной рубашке и на шее его повисла. А он руки матери бережно отстранил и позвал кого-то из темноты:

   – Наташа!

   Подошла девушка – ладненькая, в руках небольшая сумочка, которой она пыталась прикрыть слегка приподнятый живот. А он, как бы уловив мысли матери, продолжил:

   – Женился я, мама, во время службы без твоего спроса. Жена у меня хорошая и внучку тебе скоро родит.

   И действительно – с первых дней Наташа показала себя скромной и даже застенчивой. Истосковалась Ефросинья в одиночестве за это время, заметно постарела. А раз сын вернулся с молодой, которой осенью рожать – это ли беда? Радоваться нужно, что всё так неожиданно получилось, а в доме всем места хватит, да и на пенсии она уже была – самое время с внучатами возиться.

   С неделю пожили молодые гостями, обвыклись, стали по хозяйству заниматься. Виталька крышу подлатал, курятник подправил, Наташа-сноха обоями дорогими стены оклеила, занавесок городских навешала. Казалось, что райские времена наступают для Ефросиньи. Возможно, всё бы и было так. Но пришлось ей с неделю в больнице отлежать. А как порог родной переступила – ахнула. Вместо икон в левом углу – картинки наклеены, на которых мужики нестриженые с гитарами в обнимку и девицы полуголые на фотках пляшут. Бросилась Ефросинья по углам иконы искать, всё перерыла. И только в сенцах, в мешке из-под муки, их обнаружила. Занесла в комнату, положила на стол и заплакала… У Божией Матери стекло разбито, у Спасителя рамка треснутой оказалась.

   Были иконы для неё самыми дорогими. Помнится, в неурожайном сорок седьмом году послала Фросю мамка по железной дороге в Рузу на базар два ведра картошки продать. Деньги нужны были на обувь в школу. А она взяла и променяла их на две иконы у какой-то тётки с двумя тоненькими девочками. Ничего не сказала мамка, только молилась на них шёпотом… И что тогда на Фросю нашло? Не объяснить. Так и пошла она в школу в стареньких ботинках…

   Весь вечер Ефросинья молчала, а потом не стерпела и начала молодым выговаривать:

   – Матря моя и батюшка покойные в наследство мне иконы оставили, а вы, грешные, в сенцах их бросили. А я для вас их берегла. Сошлись, а не венчанные…

   Тихая Наташа в ответ будто с цепи сорвалась, на Ефросинью накинулась:

   – Что же это вы, мамаша, жить нам по-людски не даёте? Другим-то родители машины с гаражами покупают, дома строят, а вы тут нищету развели, иконками от нас откупиться хотите… Стыдно, мамаша!

   До полуночи Наташка не унималась, а Виталька словно в рот воды набрал – не сказал ни слова.

   На следующий день деревенский плотник починил иконы. Ефросинья была необыкновенно счастлива, что нашёлся такой человек. Но, несмотря на радость для неё великую, обида на сына взяла верх: собрала она два узла с вещами и поехала в село Дубки на другой край района. Ещё раньше слыхала она от людей об одиноком старике, который нуждался в хозяйке для совместного проживания.

   Много раз она потом жалела, что не пошла на примиренье с молодыми. Василий Иванович оказался чересчур строг: деньгами командует он, стряпает тоже он; её же обязал по дому убирать, птицу кормить, за огородом смотреть.

   Ела она мало, и не сказать чтобы голодно ей было. Имела Ефросинья одну слабость: попить чайку вдоволь с пряником, печеньем, медком. Но Василь все сладости держал в шкафчике под замком. С утра положит на ладонь три кусочка сахара и вечером столько же, да ещё и упрекнёт, где она так помногу есть приучилась…

   Так они и жили. Но опомнилась Ефросинья: какая тут жизнь на одних запретах, даже пенсии своей не хозяйка. Вышла на дорогу и на попутках добралась в родное село. В мыслях она успокаивала себя, что всё-таки в родной дом возвращается. И сможет как-нибудь приспособиться к снохе. Но более всего волновала её предстоящая встреча с внуком. Ничего не поделаешь, можно и уступить детям своим, молодые они ещё, глупые – многое не понимают…

   …Но увидела участок земли, заваленный камнем, кирпичом, кусками шифера и железа – поработали там местные забулдыги. Словом, ничего от её дома не осталось. Да и деревня, отключённая от электричества, как-то сама по себе потихоньку вымирала. А там, где когда-то торчал из воды одинокий куст куги, целые зелёные заросли поднялись вдоль берега на смытом с полей чернозёмом. Виталька с Наташкой, оказывается, в соседнем селе у фермера устроились, небольшой домик почти выкупили. К ним теперь дорога закрыта. Даже если из жалости возьмут, всё равно жизни не будет…

   На обратном пути начала она думать: за какие же грехи на неё такие напасти? И стала перебирать в памяти старые, почти забытые поступки. И вспомнила вдруг ту женщину с голодными детьми. И неспроста ведь вспомнила. Видать, что-то тогда она, Фрося, сделала не так, не по-хорошему. И от внезапно возникшего чувства своей вины и от потребности что-то исправить, изменить в лучшую сторону появилось назойливое желание поехать в Рузу, найти ту женщину и вернуть иконы. Может, тогда и жизнь у неё – Ефросиньи – по-иному сложится. Да вот жива ли она, эта женщина, не померла ли по старости?…

   … Ефросинья вышла из автобуса и увидела поджидавшего её Василя. Обычно он сторонился людных мест, в магазин и то ходил последним к вечеру, а тут заявился всем напоказ.

   – Продала? – пробурчал он.

   – Продала, – ответила тихо она.

   Он, будто не поверив её словам, переспросил:

   – Никто не надул?

   – Не надул, не надул… – дважды повторила Ефросинья и подала ему мятые десятки и полсотенные и два автобусных билета.

   К вечеру Василий Иванович подобрел, даже сахару отколол и себе, и Ефросинье больше положенного.

   Утром он не поднялся, как обычно, рано – занемог. «Лежит и пускай себе лежит, – подумала Ефросинья. – Хоть раз без его догляда по хозяйству управлюсь».

   Вышла во двор, гусям, курам корма насыпала. В колонку за водой два раза сходила – в сенцах фляги наполнила, попутно и Чудиле в миску свеженькой налила. Вот уж и время к обеду подходит, да и Василь на кровати заворочался – с чего бы это?

   – Слышь, Ефросинья, – слабым голосом произнёс он, – в магазин бы сходила за хлебушком.

   – Сейчас, сейчас, – откликнулась она и с радостью заспешила к нему. Положил он ей на ладонь несколько холодных монет на хлеб и повернулся на левый бок к стене. Ей захотелось попросить хотя бы часть пенсии своей, чтобы увидели все, что при деньгах она, и перестали её жалеть. Да где уж там, не будешь же с его спиной разговаривать. Вышла Ефросинья из дома и чуть не заплакала от обиды. Но выплакано всё сполна, ничего не осталось. Только глаза одни повлажнели.

   Опомнилась она возле магазина. И чтобы ещё больше не расстраиваться, в «тряпошный отдел» заходить не стала. Пошла в продуктовый. Там – пенсионерка Нина Ивановна, очень душевный человек. Положила Ефросинья хлеб в сумку, достала по привычке платочек из кармана и обнаружила там те самые восемь рублей, за утаённые два огурца. И пока никто не зашёл и не оказался в свидетелях, нужно побыстрее купить что-нибудь из сладостей.

   – …Что?– переспросила Нина Ивановна, – сладкие палочки? Вчера кончились… Хотя погоди, в складе пачка одна рваная лежит, если хочешь – бери.

   Положив лакомство на дно сумки под хлеб, Ефросинья благодарно кивнула продавщице. Но через ворота домой не пошла – там пёс Чудиля обязательно брехом оповестит хозяина о её присутствии. Озираясь по сторонам, она пробралась по меже, разделяющей два огорода, к саду, потом через сад во двор и остановилась, затаив дыхание, у курятника. Подслеповатый Василь вряд ли обнаружит пачку в тёмном углу, когда придёт кур щупать. Но не удержалась Ефросинья от соблазна: решила тут же, в курятнике, сладких палочек попробовать. И до чего же хорошо таяли они у неё во рту, но вдруг ощутила неприятный вкус и хруст на зубах – вроде как земля. Поднесла Ефросинья раскрытую пачку ближе к двери на свет – и, забыв про осторожность, громко запричитала:

   – Господи, до чего же я дошла, Господи! До какого позора довела себя самою – с мышиным помётом сладость съела! За грехи мои всё это, Господи!…

   В дверях курятника появился хозяин.

   – Что, Ефросиньюшка, согрешила?.. Правильно мыши в твой продукт наложили, по справедливости. Что же я, или непонятливый, или недогадливый, что на огурцовые деньги пируешь, нечестная баба!

   Забрал Василь сумку с хлебом и ушёл в дом. А она пачку к груди прижала и через сад огородами опять к магазину пошла. Нина Ивановна пожалела её, утешила:

   – Кто бы мог подумать, что такая неприятность получится.. Говорила я тебе – рваная пачка осталась! – Взяла в кассе деньги и с сочувствием вернула назад.

   Стоит у магазина Ефросинья, опомниться не может. Позор-то, позор-то какой! Не дай бог люди узнают про несчастье её – вот смеху будет по всей деревне.

   Ну а с деньгами что делать? Либо бросить их в лужу и забыть про всё. Но, спохватившись, молча сунула их в ладонь стоящему рядом полоумному пьянице Андрюхе и заспешила по тропинке в противоположную от дома сторону. Она наконец решилась ослушаться Василя и зайти на минутку к Нинухе.

   Только через порог, а там гости – старушки чай с вареньем пьют, про свою жизнь рассказывают. Только и слышно за столом: ох да ах… Очередь дошла до Ефросиньи. Она тут и рассказала всю историю про иконы, которые хотела бы вернуть, да вот новая беда – разобрали железную дорогу, а другого пути в сторону Рузы она не знает, но она обязательно доберётся туда, иначе душа её не успокоится. А ещё рассказала она о теперешней жизни своей никудышной. И про сладкие палочки сказать не забыла.

   – Бабы на почте шептались: на днях твой Василь тридцать тысяч с книжки снял, а на что – непонятно, – сказала Нинуха. – Может, портков себе штук сто купит? – И впервые, сколько знает её Ефросинья, заулыбалась.

   Снова наступила тишина. За окном незаметно сгущались сумерки. И давно уж надобно быть дома, не к добру она засиделась в гостях.

   В темноте подошла она к воротам, повернула рычаг запорный, чувствует – не поддается дверь. Постучала громко и позвала:

   – Ва-си-иль?!

   Не откликнулся никто. Только пёс Чудиля в прогрызанную дыру нос свой высунул, пасть оскалил и зарычал злобно, будто на чужого человека.

   – Чудилька, Чудилька, – прошептала она. – Это же я! Кто тебя научил на хозяйку свою брехать?

   Отскочил от ворот Чудиля, залился лаем, потом вновь высунул нос, оскалился, зарычал. Неужто Василь так крепко спит? Надобно в окно попробовать. Стукнула по стеклу раз, второй, третий – тихо за стеной.

   – Ва-си-и-ль!!! – громче крикнула Ефросинья и забарабанила костяшками пальцев по оконной раме. И тут же едва уловила скрип кровати, глухие шаги. Через мгновение окно засветилось от включённой лампочки. Затем, отодвинув белую занавеску, выглянул Василь, пробурчал неразборчиво что-то и неожиданно исчез в глубине комнаты. Следом погасла лампочка – стало вновь темно, а в полной тишине слегка с ленцой побрехивал растревоженный Чудиля.

   «Вот так-то, вот так-то не слушаться Василя», – повторяла она, пока, спотыкаясь, пробиралась по еле видимой тропинке к дому Нинухи на ночлег. И вновь нахлынула на неё нестерпимая жалость к себе, которая сменилась потом боязнью и тревогой перед завтрашним днём.

   Уснула Ефросинья под утро. А он – Василь – и во сне от неё не отступает. Стоит над кроватью, кулачину пудовую занёс над её головой и оскалился, как пёс Чудиля.

   – Только ударь, ударь, ударь! – орёт она. И вроде бы двинул её кулаком Василь, но не больно. За руки схватил и держит, а она вырывается и вновь орёт.

   – Ударь! Ударь! Ударь!

   А он трясти её стал и не своим, Нинухиным, голосом кричит:

   – Вставай, проснись, Ефросинья, у Василь Иваныча удар получился… Открыла она глаза, видит– Нинуха над ней склонилась, за руки дёргает и повторяет: – Удар у Василь Иваныча, удар… Да проснись же ты!

   Вместе заспешили они к его дому. Во дворе Ефросинью Чудиля напугал: подскочил к ней неожиданно, боком о её ногу затерся и заскулил жалобно. А тут медичка в белом халате, с чемоданчиком, в дом прошмыгнула. Ефросинья следом за ней.

   Василь лежал с закрытыми глазами, бледный, неподвижный.

   Кто-то уже успел подвинуть стол к его кровати, на котором стояла икона и горела тоненькая свечка в стаканчике на блюдце. Рядом шептались бабки–соседки и хорошо знакомая родня. Молоденькая фельдшер со шприцем в руках попросила отойти всех в сторону. Но никто с места не двинулся. А Агата с серьёзным видом сказала:

   – Неужто мучить человека задумали? Помирает своей смертью и пущай помирает. Нечего его тревожить.

   Фельдшер, не обращая внимания на Агатины слова, пошла смело вперёд. И все расступились. Она сделала два укола и не отходила от кровати. Агата снова нарушила тишину:

   – Спасибо, девушка, спасибо! Больше от вас ничего не нужно, мы и сами справимся, – и, полуобняв, вывела её за порог.

   Неожиданно брови Василя приподнялись, и, как показалось Ефросинье, сам он весь шевельнулся. Она приблизилась к кровати и увидела бессмысленный взгляд. Но он же ещё живой, и ей нужно подойти и пожалеть его: взять его холодные руки в свои горячие…

   – Агатка!!! – Ефросинья вздрогнула от громкого крика Нинухи. Обернулась и увидела Агату, перебирающую какие-то бумаги на комоде. Она вытащила их из правого верхнего ящика, куда Василь строго-настрого запрещал заглядывать.

   – Побойся бога, Агатка! Что же ты так не по-людски? Иль хозяйки в доме нет? – с угрозой в голосе продолжала Нинуха.

   – Кто, кто хозяйка?! – истерично закричала Агата. – Она?! – И вытянула правую руку в сторону Ефросиньи: – Кто она такая? Баба приблудная!.. И теперь ей всё, ей всё?! Недаром дурочку валяла, терпела – знала, за что терпела!.. Дядя!!! – подскочила она к кровати. – Где завещание, где?!

   Василий Иванович лежал неподвижно, только лицо его чуть порозовело.

   – Обманул… А… А… – заголосила она. – Скольких бабёнок сгробил для этой суки, ирод!.. – и забилась в судорожных рыданиях, упав грудью на стол рядом с иконой и догорающей свечкой…

   Поначалу от вероломства Агаты у Ефросиньи пропал дар речи. Она только пыталась понять: в чём же её вина? Потом она почти перестала воспринимать происходящее – настолько ужасной для неё оказалась вся эта неправда. А может, и впрямь залезла она в чужой огород, а они всё же его родные и разберутся сами? С этими мыслями она повернулась к хозяину:

   – Прощай, Василий Иванович, – потом к остальным обратилась: – прощайте, люди добрые…

   Прижав к груди иконы и небольшой узел с вещами, собранными в попыхах под присмотром Агаты, мимо толпы любопытных соседей она пошла по огороду, чтобы через него по более короткому пути выйти на дорогу. У огуречной грядки она остановилась, хотела было сорвать большой сочный огурец, вылезший на тропинку, но руки её были заняты, а класть своё имущество на землю не хотелось. Да и наверняка кто-то там со двора, может, с жалостью, а может, и со злом продолжал смотреть ей в спину. Затем шла она мимо яблонь, вишен, кустов смородины и крыжовника. Ефросинья прощалась с ними молча, одними глазами, а ведь так хотелось сказать: «Милые вы мои, желанные».

   И уж совсем было выбралась она из владений Василя, как услыхала сначала скуление, а затем протяжный вой Чудили. По ком он плачет, пёс беспутный? Уж не по ней ли? Так она шла и думала.

Share Button