Опера «Борис Годунов».

Опера «Борис Годунов»



  Есть такие вещи, которые мне, как человеку приземлённому и грубому, не доступны. И хоть ты головой о стену бейся, ни в какую. Например, не нравятся мне, понимаешь, всякие шампанские и другие анжуйские вина. Всем, понимаешь, нравится, а я вот ни в какую, хоть убей, отказываюсь вкушать букеты и ароматы этих виноградных напитков различной крепости. Или вот оперы и прочие водевили не приемлет мой тонко устроенный организм. Все на мюзиклы ходят, эстетически наслаждаются, а я, мезирабль этакий, категорически отказываюсь духовно развиваться в этом направлении.

  Однажды всё-таки был я в опере. То есть вот так вот взял и пошёл в театр. Собственноножно. На оперу. Во-первых, опера, подумал я тогда, это красиво. Во-вторых, это как бы элитарно. Опера! Это вам не водевиль какой- нибудь. Трам-пам-пам и прочие «Мистер Икс». Тут всё серьёзно и для истинных ценителей. Ну, там фраки-хуяки и всякие Теодоры Эскамильо и Бизе из Хозе. Контральто, сопрано там и прочие сольфеджио.

  Опера называлась «Борис Годунов». Я специально пошёл на наше, посконное, чтобы прикоснуться и припасть, так сказать.
  В театре всё было торжественно. Даже бабушка в гардеробе смотрела на меня, как графиня де Валяй на трактирную вошь.

  — Паркуа па? Желеманж а ля камплонж, — сказал я бабушке, подавая ей своё манто из натуральной болоньи.
  — Проходите, не задерживайте театралов, — сказала бабушка и протянула мне номерок.

  Кругом ходили нарядные люди в подобающих случаю костюмах и бархатных платьях в пол, говорили полушёпотом и мне кажется поддрачивали, засунув руку в карман брюк, на собственную аристократичность. Одна дама с обвислыми щеками в зелёном декольтированном наряде из гобелена рассматривала программку.

  — Пардон муа, мадемуазель, — обратился я. — Не подскажите ли странствующему рыцарю, где можно приобрести программку? Интересно, знаете ли, почитать о чём вообще эта предстоящая инсталляция-с и всё такое. В главных ролях опять-таки кто, безумно интересно.
  Дама уничижительно посмотрела на меня и произнесла:
  — Молодой человек, это — искусство! Искусство не продают! И если уж вы пришли в его Храм, то должны знать, что главную арию исполняет сам Эммануэль Пердыщенской! Вы хоть знаете, кто это такой?
  — Ах, ты ёбаный ты в рот, скажите пожалуйста!, — обиделся в ответ я и ушёл в буфет, где в полнейшей тишине люди кушали эклеры и пили какао из малюсеньких чашечек.

  Кругом стояла такая густая занавеса пафоса и великосветского величия, что у меня вместо обычной рубашки чуть не выросло настоящее кружевное жабо.
  Я даже хотел пёрнуть, чтоб как-то оживить эту похоронную идиллию, но передумал, отказавшись от этого перформанса в целях безопасности.

  Потом началась сама опера. По сцене ходили люди с приклеенными бородами и в армяках или как там это называется, и страшно орали.

  Я ни хуя не понимал. Ни слова. Ни одного. Вообще. Но артисты не унимались. Я страшно мучился, потому что понимал, что я чужой на этом празднике жизни. Мне казалось, что артисты специально так непонятно орут, чтобы я ни хуяшеньки не понял. Вот все в зале понимают всё, потому что они завсегдатаи Мельпомены, а я говно и вообще инородное тело в этом сраном партере. Мне казалось, что все смотрят на меня и втихаря похихикивают, мол, ишь ты, припёрся он в театр на оперу, быдло неотёсанное. Будешь знать в следующий раз. Иди вон на Виктюка сходи, придурок, а на нормальных постановках таким делать нечего. Минут через пятнадцать действа, Добрый Весельчак потерял нить и смысл, и стал клевать носом.

  После антракта я не вернулся, окончательно поняв, что я хамло, а все эти казарновские и прочие цискаридзе не постижимы моему примитивному умишке.

  ЗЫ: Хотя, Цискаридзе — это балерина, вроде. Ну и хуй с ним.






Share Button